Современное экономическое насилие

Философ Александр Иванов:

Я не жду конца Путина – это ложная проблема. Это не то имя, которое обозначает все процессы, происходящие в России. Это мультиплицированная фигура, его символическое тело разорвано на маленькие кусочки, атомы, молекулы, которые дисперсно распределены по политическому полю. Это просто имя, обозначающее огромное множество различных практик. «Путиным» можно обозначить ситуацию сложного современного экономического насилия. Приведу пример. Срочно нужно было поменять загранпаспорт, и в едином центре выдачи паспортов мне предложили это сделать за 17 тысяч рублей. Паспорт был нужен срочно – я согласился, и тут же моментально попал в «vip-коридор» с вежливыми молодыми людьми с повадками гостиничных портье. Очередей не было, мне за пять минут переписали все эти мои неправильно заполненные анкеты. Государственное пространство тут же стало бизнес-территорией. Вот эту ситуацию я могу назвать «ситуацией Путина», а не разгром Болотной площади. Мы даже не догадываемся, насколько более жестким является коридор, создаваемый материальным благосостоянием или его отсутствием: есть у тебя эти деньги – все будет о'кей; нет этих денег – свободен. Будешь торчать в очереди, получишь худшее обслуживание и т. д. Этот критерий наличия/отсутствия материальных средств очень жесткий и носит менеджерско-управленческий характер. В России очень мало социализма, у нас социальной риторикой заменяют реальный социализм, а политики, которые критикуют Путина за тиранию, вообще в гробу видали социальное поле. Рыжков, Пархоменко, Немцов – для них главная проблема в том, чтобы внутри этого путинского vip-коридора были другие люди. Не те люди, которые там сейчас, а другие. То есть саму ситуацию прочерчивания социального пространства vip-коридорами они менять не хотят.

(Источник и еще много интересных слов.)

Сексуальность в современной культуре

На исходе ХХ века светские культуры христианских народов начали легитимизировать гомосексуальность: из табуированной (и патологизируемой) сексуальной практики она превратилась в допустимое индивидуальное предпочтение. То, как этот процесс происходил и происходит, обусловлено спецификой конструирования сексуальности в этих культурах вообще. И гомофобы, и представители ЛГБТ в этом смысле находятся в одних и тех же культурных границах, не ими установленных, и эти границы воспринимают как безусловные. И это абсолютно нормально, то есть единственно нормально. Современный гомосексуальный подросток, ощутивший интерес к своему полу, будет прежде всего дико переживать, потому что он уже продукт культуры.

Что это за культура? Ее исходная точка — этизация репродуктивного секса, а вместе с ним и моногамной семьи, и стигматизация всех прочих проявлений сексуальности. Именно этого, этизации репродуктивного секса и моногамности, не знала античность, не знала традиционная японская культура и многие другие культуры. Но, как всякая живая система, христианская культура эволюционировала. Научное знание развилось по соседству с теологией, потеснив, но не вытеснив ее с культурного поля. Индивидуализм узаконил представление о неповторимости каждой отдельной личности, не отменив представления об универсальности моральной нормы. Развитие политических институций привело к идее равноправия граждан и учета интересов и особенностей меньшинств. Наконец, семья перестала быть неотменимым пожизненным контрактом между мужчиной и женщиной по производству и воспитанию потомства. Развод стал доступным, вторые и третьи браки — частыми, а их характерным спутником — воспитание не своих биологических детей одним из родителей. Ушло табу на добрачный секс, стигма снята с одинокого материнства. А что же с этизацией репродуктивного секса и моногамной семьи? С распространением средств, контролирующих репродукцию, семейный секс все меньше воспринимается как по преимуществу репродуктивный. Семья же существует — против всех прогнозов теоретиков недавнего прошлого. В ней многое поменялось, но люди не перестают заключать браки, и моногамность в браке остается наиболее типичным ожиданием, пока брак длится. Что же является объектом этизации? Чувство. Это кажется странным ответом, но именно чувству в современной светской культуре приписывается то огромное моральное значение, которое прежде сопрягалось с «правильным» устройством семейной иерархии и сексуальной жизни. Уход чувства представляется достаточным основанием для расставания; разрыв семейных отношений по причине новой любви вызывает сочувствие к пострадавшей стороне, но редко осуждение стороны «бросившей»; отношения, не основанные на чувстве, включая брак, воспринимаются как морально ущербные.
<...>
«Гей-пропаганда», которой не существует, и знание, которое существует, никого сексуальным «меньшинством» не сделает: в культуре, предписывающей гетеросексуальность, но допускающей гомосексуальность, спонтанная идентификация происходит с доминирующей нормой, и лишь при невозможности ей соответствовать человек принимает себя как одного из «меньшинства».

И еще много интересного - здесь.

Игра как спасение

Михаил Калик, режиссер:

Поначалу я был абсолютно опустошен. Первые полгода допросов я провел в одиночке Бутырской тюрьмы. Я запретил себе сидеть с поникшей головой, или обхватив ее руками. Сказал себе: «Не смей так сидеть! Только ровно!» Главное было — не сломаться. А как это сделать? Надо играть. В то, что меня сюда послали как молодого режиссера, который должен изучить жизнь. Не у мамы с папой за спиной, а по-настоящему. И это спасло меня дальше в лагере, где я и людей хоронил голыми руками и по трое суток в карцере под мерзлой землей сидел. Такой диапазон людей я бы в жизни не увидел и не вырос в то, во что вырос! Кого хотите вы там могли увидеть — от дворян и князей до бандеровцев, до последних жуликов. Весь народ русский и не русский. И я копил все, что видел. Характеры, персонажей, их высказывания. Я себя убедил, что мне нужно все это узнать до конца, а через пару лет меня выпустят. И случилось точно, как я играл. Это не моя выдумка, клянусь! Меня освободили в апреле 1954-го, одним из первых. Два с половиной года я провел в лагере.

Остальное - здесь.

Россияне глазами социологов

Нам, очевидно, не хватает простой вещи — денег. Мы не то чтобы умираем с голоду, просто мы твердо уверены, что должны быть богаче. Ведь мы все делаем правильно: учимся, работаем, проявляем инициативу, но богатства при этом не достигаем. А между тем стоит только посмотреть по сторонам или оглянуться в прошлое! Рядом с нами за близкой и проницаемой границей припеваючи живут ленивые богачи, а в еще недавнем прошлом нам это богатство было вовсе не нужно. Да что там, богачи живут по соседству и рассуждают о преимуществах "бентли" перед "мерседесом". Одно дело — общая бедность и совсем другое — бедность на фоне окружающей тебя состоятельности.

— Да, Россия занимает первое место по значимости материального поощрения,— констатирует Анна Андреенкова,— грубо говоря, мы работаем ради денег. Значит ли это, что мы меркантильны? Да нет же! Просто россияне поставлены в такие условия, когда никаких возможностей для поддержания минимального уровня жизни, кроме собственного труда, не существует. Ни соцгарантий, ни инфраструктуры. Общество говорит человеку: "Для того чтобы выжить, у тебя есть только один путь — заработать деньги". Все! А дальше мы спрашиваем человека: "Как вы считаете, деньги очень важны в нашем обществе?" Естественно, человек говорит: "Да, ужасно важны!"

— Значит, деньги — это наш единственный способ самореализации?

— Труд, справедливо вознаграждаемый,— уточняет Андреенкова.— Что бы там ни говорили, но по части трудовых ценностей мы, безусловно, европейская страна. У нас есть только два пути самореализации — образование, то есть квалификация, и труд. Чем больше ты знаешь и работаешь, тем больше ты получаешь. В нашем обществе такая модель считается справедливой. Реализуется ли она? Нет. Люди так и говорят: тот, кто работает меньше, но берет взятки, получает куда больше, чем честный человек. Справедливо ли у нас распределено богатство? Нет, несправедливо. Понимают ли это люди? Да, понимают. И чувство несправедливости у нас гораздо выше, чем во многих европейских странах.

И много других ценных мыслей, наблюдений и сведений - здесь.

(Журнал "Огонёк" №6 от 17.02.2014)

Быть феминисткой

Анна Наринская:

Быть сейчас феминисткой в России означает, по моему убеждению, пойти на сознательное упрощение своей позиции. Надо говорить о тех позициях и достижениях феминизма, которые мы — в силу изложенных выше обстоятельств — пропустили. И говорить об этом доступным, понятным языком. Надо обсуждать и отстаивать вещи, которые на Западе давно уже обговорены, стали там банальностью и даже всем надоели и на которые вследствие этого здесь принято смотреть свысока. Речь идет, например, о так презираемой всеми политкорректности. И в этом смысле становятся актуальными все эти смехотворные истории со щипанием за задницу или прочитанная мной недавно в Фейсбуке история о том, как учительница предложила школьнице помыть пол со словами «ты же будущая хозяюшка». Для начала надо, чтобы сами женщины понимали, что щипок за задницу — это не комплимент, а унижение и почему нельзя, чтобы учительница говорила такое, а потом уже обсуждать более сложные проблемы.

(отсюда)

Женщины в России глазами испанки

Мария Гомес-Каррильо де Кастро, юрист из Мадрида:

Мне не нравится положение женщин в России — мне кажется, к ним относятся, как к домашним животным. На свидании девушкам дарят цветы и плюшевого медведя. Мне 27 лет, я не хочу плюшевого медведя! Девушки никогда ни за что не платят, о них все время заботятся. Если ты во всем полагаешься на мужчину, то какая польза от тебя — тебе остается только сидеть дома и наводить для него красоту.
Девушки словно трофей для мужчин, и их самоопределение происходит именно в отношениях: у тебя обязательно должен быть молодой человек, и ты делаешь все только с ним. Я знаю только одну русскую девушку, у которой нет молодого человека, — и она расстроена по этому поводу. Меня тоже постоянно спрашивают, замужем ли я. В Испании такой вопрос невежлив — почему просто не посмотреть, есть ли кольцо на пальце? Один раз я даже соврала и сказала, что замужем, — и меня немедленно спросили, что мой муж думает по поводу того, что я живу в Москве

(отсюда)

Думать о другом

Светлана Немоляева:

Все жили плохо, но я вообще не помню, чтобы говорили о деньгах. У нас в театре была касса взаимопомощи, заведовал ею такой божественный Курич — смешной дядечка, когда мы к нему с Сашкой приходили, он на своих бумажных простынях писал: «Лазарев, Немоляева — 1 рубль». А для нас это были деньги — можно было купить пачку творога, 100 грамм колбасы, хлеба, выпить чаю и прекрасно вдвоем поужинать. А в голове было только одно — роли, сценарии, творчество. Мне вообще было без разницы, в чем на сцену выходить, лишь бы быть на сцене. Помню, тогда поймать такси — это были именины сердца. Но любой артист, если у него заводился лишний рубль, домой ехал непременно на такси. Хотя дома, может, и спичек не было.
...
Я никогда не считала себя хорошенькой. И, слава тебе господи, никогда не была загружена мыслями о своей внешности. Переживала, когда в молодости толстенькой была и из-за этого меня сниматься не брали. У меня была такая круглая физиономия с крайне незамысловатым выражением, и до Рязанова меня ­никто в кино не звал. Но в принципе я всегда больше была занята внутренним миром, это и отличает мое поколение. А вообще, черт его знает. Сейчас иногда смотрю на фотографии и думаю — а чего я так комплексовала по поводу себя? Вроде ничего была, симпатичная.

(отсюда)