Вперед, к неофеодализму

 Фабио Виги, философ:

Экономический мотив «кто-устроил-Ковид» должен быть помещен в более широкий контекст социальных преобразований. Если заглянуть на официальные нарративы, то начинает вырисовываться вполне неофеодальный сценарий. Массы все более непродуктивных потребителей регламентируются и выбрасываются на помойку, просто потому что мистер Глобал больше не знает, что с ними делать.

Вместе с прекариатом и отверженными, обедневшие представители среднего класса теперь являются проблемой, которую нужно решать с помощью кнута, комендантского часа, массовой вакцинации, пропаганды и милитаризации общества, а не с помощью пряника — работы, потребления, демократии участия, социальных прав (теперь замененных на гражданские права меньшинств) и «заслуженного отпуска».

Поэтому ошибочно полагать, что цель социальной изоляции — терапевтическая и гуманитарная. Когда это капитал заботился о людях? Безразличие и человеконенавистничество — типичные черты капитализма, единственная настоящая страсть которого — прибыль и власть, которая к ней прилагается.

(И много еще интересного - здесь)

Граждане, сдавайте валюту

Елена Осокина, историк:

Примеры, когда государства проводили социально ориентированную политику в годы испытаний, известны. Так, карточная система, которая вводилась во время Первой мировой войны в европейских странах, в том числе и в России, была ориентирована на помощь социально слабым группам — детям, беременным, больным. Они имели определенные привилегии при распределении продуктов. Карточная система, которая существовала в СССР официально на всесоюзном уровне с 1931 по 1935 год (хотя карточки на местном уровне появились еще в 1928 году), на помощь социально слабым ориентирована не была. Карточки стали еще одним довольно жестким инструментом поощрения и наказания при выполнении программы индустриализации. Население было разделено на группы в зависимости от непосредственного участия в промышленном производстве. Индустриальные рабочие и инженеры получили лучшие нормы снабжения и возможность купить продукты по низким ценам, как в целом и жители больших индустриальных городов. Крестьяне — более 80% населения страны — не получили пайковых карточек, оказавшись за бортом системы государственного снабжения. Они должны были заботиться о себе сами. Привилегии были и у военных, потому что шла подготовка к войне. Они получали специальный красноармейский паек. Ну и, конечно, элита сама себя не забыла. Правительственное снабжение было самым лучшим.

Даже дети были поделены на группы в зависимости от промышленного статуса их родителей. Те, чьи родители работали на крупных промышленных предприятиях или жили в крупных промышленных городах, получали лучшие иждивенческие пайки. А дети такого же возраста и с теми же потребностями, которые жили в малых городах и чьи родители непосредственно не участвовали в промышленном производстве, фактически государством по карточкам не снабжались.

Советская карточная система первой половины 1930-х, в отличие от карточных систем Первой и Второй мировых войн, имела однозначную цель: в условиях тяжелейшего кризиса снабжения использовать ограниченные ресурсы государства для стимулирования промышленного производства. В книге о Торгсине я подчеркиваю, что он был не только выражением трагедии людей, но и следствием того, что государство оказалось в исключительных обстоятельствах. Руководство считало, что страна стоит на пороге войны, что любой ценой и как можно быстрее нужно создавать тяжелую и военную промышленность. Выживание государства в войне было поставлено в зависимость от успехов индустриализации. В этом смысле власть жертвовала населением ради сохранения государства и режима. Торгсин стал средством выживания не только для людей, но и для самого государства. Мера страшная, но власть действительно была готова все положить «на алтарь индустриализации». Ценности Торгсина пошли не в карман государственных чиновников или на их счета в заграничных банках, а на оплату импорта. Государственные приоритеты были четко определены. Ради индустриализации власть пожертвовала миллионами людей.

(Отсюда)

Консерватизм и гражданское общество

Иван Грек, историк:

Мой тезис состоит в том, что Владимир Путин, придя к власти, не принес с собой ничего нового. Он, с одной стороны, воспользовался уже заложенными Ельциным инструментами централизации, а с другой — проросшими снизу идеями гражданского общества, только не того, либерального, о котором писал Патнэм, а консервативного гражданского общества, которое сокрылось от исследователей из-за узости наших теоретических рамок.

Именно опора на консервативные идеи, проросшие снизу, помогла путинской администрации «попасть в вену» и до поры до времени заручиться весьма устойчивой поддержкой гражданского общества и общества в целом.

Сложно абстрагироваться от традиционных политологических штампов при взгляде на российские 90-е, однако, если попытаться это сделать, откроется интересная картина. В 1993 году не только в Москве горел Белый дом, но и по всей стране полыхали «горизонтальные» институты власти: тогдашние демократы зачищали остатки советов — единственных существовавших институтов местного самоуправления — и купировали любые возможности сформировать новые. Понятно, что это защищало ельцинскую администрацию от коммунистов в регионах, усиления губернаторов, легального сепаратизма и прочих децентрализующих факторов. Однако не все были согласны, что жертвы оправданы. На фоне этой зачистки поднялись некие, несомненно, низовые организации консервативного толка, которые считали происходящее ошибкой.

(Отсюда)

Кому должен, я всем прощаю

Константин Гаазе, социолог и журналист:

Интеллектуалы, представляющие институты Кремля, прямо заявили, что все дело в старых патерналистских слоях, которые не понимают, что выборы в марте дали право президенту не на консервацию социальных гарантий, а на модернизационный прорыв. Общество, не пускающее Россию в будущее, старая метафора большевиков, но сегодня у президента Путина есть нечто, кроме диктатуры пролетариата. Раз состав большинства можно определять технологически (идя от средства доставки, а не от адресата, как упаковали сообщение, такое большинство и получили), зачем вообще его оформлять пактами с теми или иными сословиями?

Амбиция Кириенко и, шире, амбиция модернизационного прорыва заключается как будто в том, что можно сделать страну лучше, если заставить граждан, пенсионеров в том числе, крутиться энергичнее. Это в каком-то смысле возврат к пафосу первого срока Путина, что неудивительно на закате политической карьеры. Возврат к тезису, который сегодня зашикивают, а 15 лет назад произносили с трибун: государство вам ничего не должно. И сегодня устойчивость режима, как мы можем понять после драматических событий лета и осени, больше не связывается с исполнением обязательств, а связывается с устойчивостью средств доставки сигнала прежде всего тем гражданам, которые не улавливаются в бюджетные сети.

С остальными все ясно: нужно не вовлекать их в политику (новая тактика, испробованная в этот раз с кандидатом Собчак), а купировать их воздействие на политику (старая тактика, отмена выборов, недопуск). Раз они бесполезны с точки зрения прорыва, они в большинстве не нужны, они – старые путинисты – являются реваншистами на фоне нового путинизма.

(Отсюда)

Об Америке и России - и не только

Когда договоры становятся ненужными одной из сторон, они, как правило, разрываются под тем или иным предлогом.

(из интереснейшей статьи Георгия Бовта)

От себя добавлю, что на сторону, разрывающую договор, у противоположной стороны обычно нет никаких рычагов давления. То есть если вы о чём-то договорились, но ваш договор не обеспечен ни законом, ни револьвером - будьте готовы к тому, что соблюдать его не будут.

За государство, против власти

Модест Колеров, историк:

Государство, несмотря ни на что, остается «холодным чудовищем». Но государство твоей страны в тех наличных условиях — единственное средство выживания твоего народа. <...> Любая наличная власть хуже идеи государства. Потому и не стоит возлагать на нее слишком много надежд. Держа здоровую дистанцию по отношению к власти, можно быть трезвым государственником.

Отсюда.

Невидимые кандалы

8-часовой рабочий день приносит слишком большую выгоду крупному бизнесу. Польза не в том, что за это время люди выполняют громадную массу дел – среднестатистический офисный служащий за эти 8 часов проделывает три часа реальной работы. Но острый дефицит свободного времени подталкивает людей к тому, что они с большей готовностью платят за удобства, удовольствия и любые доступные радости. Это удерживает их у телевизора с рекламой. Это лишает амбиций в нерабочее время.

Мы пришли к культуре, которую разработали, чтобы сохранять в нас состояние усталости, голода, готовность потакать своим желанием и много платить за удобства и развлечения. А самое главное – сохраняется смутное недовольство своей жизнью, поэтому мы постоянно желаем того, чего не имеем. Мы покупаем так много, потому что всегда кажется, что ещё чего-то не хватает.

Отсюда

Время больших возможностей

Залоговые аукционы для того и проводили, чтобы у новых владельцев предприятий возник мощный стимул не допустить прихода к власти тех, кто бы мог их отобрать (то есть коммунистов). Эта цель была достигнута.

Ум, возраст и власть

Сорокалетний политик становится к семидесяти государственным деятелем. Именно в этом возрасте, когда он слишком стар, чтобы быть клерком, или садовником, или полицейским судьей, он созревает для руководства государством. Это не так уж удивительно, если вспомнить, что с самой глубокой древности старики внушают молодым, что они умнее, а к тому времени, как молодые начинают понимать, какая это чушь, они сами превращаются в стариков и им выгодно поддерживать это заблуждение. Кроме того, каждый, кто вращался в политических кругах, не мог не заметить, что если судить по результатам, то для управления страной не требуется особых умственных способностей. (выделено мной - Муха Цокотуха)
                               Уильям Сомерсет Моэм "Пироги и пиво, или Скелет в шкафу"